После смерти Михаила Губина все его заводы, в том числе и Михайловский, долго переходили из рук в руки. Назначали опекунов, которые менялись почти каждый год. В 1869 году предприятия были переданы частным аренда­торам, а в 1881-м проданы товариществу Сергинско-Уфалейских горных заводов.
Вот как передает эти события в очерке «От Урала до Москвы» Д. Н. Мамин-Сибиряк. Идет беседа в вагоне поезда:
«Слышали, может, что Сергинские заводы продали?
—   Да, мельком слышали.
—   Вот это дельце: чистенько сделано!..
—   Именно?
—   Да, видите ли, эти заводы принадлежали К. М. Губину. (Константину Михайловичу — сыну Михаила Губи­на.— А. П.). Он умирает. После него остается двое сыно­вей и жена. Заводы находились в отличном положении и давали громадный доход. Опекуном над детьми назна­чают некоего У-ва (генерал П. П. Ушаков — А. П.), за ко­торого вдова вышла замуж. Этот У-в повел дело бойко: деньги, какие остались, размотал, а потом ухитрился за­ложить в государственный банк несуществующий металл.
—   То есть как же это так: слепоту, что ли, навел на всех?
Да около этого. При участии горного исправника и некоторых других горных чинов У-в сначала закладывал в банк листовую болванку, потом первый передел из нее и, наконец, совсем выделанное листовое железо. Понимае­те: три раза закладывал одно и то же железо. Только эта механика У-ва в 1863 году и обнаружилась в Нижнем. Ну, пошло это самое дело гулять по судам, а в 1874 году вы­решилось окончательно: У-в был лишен прав состояния, обвинен в мошенничестве и подлежит ссылке в Сибирь. Что же бы вы думали: решение приходит, а У-в лежит на столе. Денег забрал он в казне около миллиона, а с про­центами наросло к этому времени целых два миллиона, которые нужно было взыскать с его имущества, а он умер. Ну, соответствующее  министерство  и  перевело долг У-ва на заводы: У-в же   ограбил   наследников, а они   должны платить за него долг.
—  Это ловко! — слышится в публике.
Из-за частой смены владельцев развитие завода при­остановилось. Каждый новый хозяин стремился как мож­но больше урвать с предприятия, после чего спешил пере­продать его следующему собственнику. Шла неприкрытая, наглая и жестокая эксплуатация рабочих: в погоне за при­былями никто из заводчиков совершенно не интересовался условиями труда и жизни мастеровых, которые, и без того ужасные, еще больше ухудшались, становились все невы­носимее…
Память о тех временах живет среди наших современников-михайловцев.
Вот что рассказывал о тяжелой доле мастеровых ветеран завода Иван Андреевич Хрущев:
«С тринадцати лет я начал работать с отцом. Мы тогда рубили и сплавляли по пруду дрова для завода. Ходили на работу в лаптях, которые сами плели. Все время в лесу, в воде, и пары лаптей хватало лишь на день. А зарабаты­вали по 35—40 копеек в день, и это вместе со своей лошадью.
В цехе пробивали тогда листовое железо большими, тяжелыми молотами. На каждую пачку железа полагалось определенное количество ударов. Управляющий притаит­ся в темном углу и считает. Если кто не ударил хотя бы один раз, он выскакивает из-за укрытия и бьет рабочего плетью».
За провинности жестоко наказывали. В архиве завода сохранился документ, в котором управляющий Волховский писал: «Из рапорта конторы видно, что по разбору оказа­лось негодной чугунной посуды 69 пудов 31 фунт, каковую негодную посуду следовало не принимать и тогда же мне донести. Теперь же за негодную посуду по стоящей заводу цене взыскать с приемщика и высечь такового».
—  Мой прадед Архип Щербаков,— вспоминает заводской ветеран И. Я. Щербаков,— был бит розгами только за то, что заболел и не вышел на работу.
«Я встречаю почти сотый май, а никогда еще на серд­це не было так радостно,— писал заводской ветеран Фи­липп Никитович Абросимов.— Чему в старину было радоваться трудовому человеку? Ведь он хуже вещи считался. Я помню, как моего отца продали. Был он крепостной. И я вырос при крепостном праве.
Не угодил как-то мой покойный отец помещику. При­звали его на расправу. Били немилосердно, а потом пере­дали в Михайловский завод.
Жили мы так, как последняя собака не живет. Отцу, как не наемному, а купленному, платили семь копеек в день, чтобы только с голоду не умереть. А работать при­ходилось 16—18 часов в сутки. Мне также пришлось по­ступить на завод с 12 лет. Работу заставляли выполнять непосильную, а за малейшую вину расплата была короткая: изобьют до крови. Помню: молол я как-то мусор. Попала в него земля. Заметил это смотритель. Подошел, схватил меня за волосы и ударил о землю. Голова у меня болела полгода. Жаловаться было некому…
Даже в личной жизни была полная зависимость от хо­зяев. Когда вошел я в года — решил жениться. Пригляну­лась мне одна девушка. Но, несмотря на желание ее и мое и даже на согласие родителей, жениться было нельзя. Требовалось позволение управляющего заводом Соколкина.
Пришли мы к нему с отцом, пали в ноги: так и так, сделай милость. Но, видно, был управляющий не в духе. А мы ведь были не вольные, купленные.
— Нет,— говорит,— не позволю брать невесту по выбору, а женись вот на такой-то.
Делать нечего. Женишься на ком велят. А не то изобьют, сгноят в солдатчине. Только при Советской власти я почувствовал себя подлинно человеком».
На заводе была в большом ходу система штрафов, которые заводчик мог брать за что угодно и в любых раз­мерах. Так, по данным подворной переписи 1891 года о штрафах, взимаемых с рабочих Михайловского завода, бы­ли подвергнуты денежным взысканиям за 1890—1891 годы 823 человека.
Газета «Екатеринбургская неделя» (№ 18 за 1890 год) писала: «Мастеровой листокатального цеха рабочий Б. по неосторожности выжег себе глаз, за что был оштрафован в пользу заводоуправления и уволен за этот «проступок». После увольнения он долго «гулял» без работы, а поступив вновь на производство, выжег себе второй глаз и уехал в нижнесергинскую аптеку, не заявив об этом администра­ции во избежание нового штрафа. Узнав о случившемся, заводоуправление опять оштрафовало его на половину месячного заработка в размере 8 рублей, а мастера уволило с завода».
В 1891 году на заводе было около 160 искалеченных рабочих, а пенсии получали лишь четверо. Многие рабочие, получив увечья, совсем не получали никаких пособий. После несчастного случая их просто вы­кидывали за ворота. И нередко случалось, что завод, превращенный в адскую эксплуататорскую машину, не только высасывал у своих жертв здоровье, но и отнимал жизнь… А семья, потерявшая кормильца, оставалась без всякого социального обеспечения:
«11 декабря 1895 года мастеровой Михайло Костарев вез из леса на своих лошадях несколько возов «куреных» дров для местного заводоуправления и при спуске под гор­ку попал под воз. У покойного осталась беременная жена и шестеро малолетних детей — понятно, без всяких средств на дальнейшее существование, так как местное заводо­управление никаких пенсий сиротам мастеровых, умерших во время работ для завода, не выдает, а местное сельское общество никаких пособий из своих средств в подобных случаях не назначает».
Обращаться в суд, к властям в любом случае было бесполезно.  Рабочие не  раз пытались  подавать  прошения об облегчении их жизни, восстановлении прав на пользование покосами и лесом, но ответа не получали. Просить о луч­шем не было смысла. Жить и дальше так — все невыноси­мей. Отчаяние перерастало в недовольство — в протест, который с каждым годом становился решительнее, орга­низованнее.
И вот в 90-х годах XIX столетия на сергинских метал­лургических предприятиях развертывается забастовочная борьба. Рабочие Михайловского завода повели ее особенно упорно.
7  декабря 1892 года рабочие листопрокатного цеха не вышли на работу. Следом остановились другие цехи. Были предъявлены основные требования: повышение заработной платы, отмена штрафов. Мастеровые также жаловались на грубое, нечеловеческое отношение к ним со стороны администрации.
Власти были изрядно напуганы забастовкой. Об этом свидетельствует рапорт красноуфимского уездного исправ­ника пермскому губернатору от 15 декабря 1892 года:
«Мастеровые листокатального цеха Михайловского завода в числе 200 человек отказались от работы на озна­ченном заводе вследствие причиняемых им управителем притеснений… Несмотря на посредничество в этом деле местной полиции, соглашение между рабочими и управле­нием завода не состоялось» .
Забастовка, длившаяся 21 день, закончилась победой рабочих — заработная плата была увеличена, а впослед­ствии и смещен с занимаемой должности ненавистный им управляющий Гуляев. В 1895 году дважды (в январе и апреле) не выходили в цеха рабочие основного производства и бастовали в общей сложности 42 дня. 27 суток по этой же причине останавливалось производство на заводе и в последнем году прошлого столетия.
А в двери истории уже врывался шумный XX век со всеми его бурями, катаклизмами, сверху донизу сотрясаю­щими незыблемые, как еще совсем недавно казалось, устои разлагающегося капиталистического мира.
Забастовки на Михайловском заводе продолжались. Но как они были не похожи на те, первые — отчаянные, полустихийные… Шла уже настоящая борьба — организо­ванная, с новыми — политическими требованиями: «Долой самодержавие, даешь восьмичасовой рабочий день, свободу слова, печати и союзов!»
В политическом обзоре за 1893 год начальник Перм­ского жандармского управления, перечислив случаи и пово­ды стачек на Баранчинском, Суксунском, Михайловском и Артинском заводах, писал: «…нельзя не видеть, что между горнозаводскими рабочими развивается и мало-помалу крепнет корпоративный дух!»
В 1894 году группа Михайловских жителей объявила протест против существующего строя. При вступлении на престол царя Николая II девять человек, находясь на го­родской площади во время богослужения по случаю его коронации, не встали на колени, не сняли шапок. Они были арестованы и заключены в пермскую тюрьму, а через два года пребывания там выселены в Сибирь.
Отбыв ссылку и вернувшись домой, они продолжали вести подпольную работу: организовали типографию, печатали в ней листовки, распространяли их на заводе, в близ­лежащих деревнях. Среди них были Петр Калабурдин, Сергей Баранников с сыном, Петр Иванов, Иван Дементьев-Язьков и другие.
В 1903 году на заводе вновь вспыхнули крупные за­бастовки, длившиеся более месяца. О них писала в апреле 1903 года ленинская «Искра»: «Рабочие Михайловского завода требуют увеличения заработной платы до разме­ров, при которых возможно было бы существовать не только рабочему, но и его семье».
Также в апрельском номере с Михайловского завода обращался в своем письме ко всем рабочим осужденный на каторгу политический ссыльный Киселев:
«С Урала. Если не могут нам помочь царь небесный и земной, так остается нам самим о себе промышлять. Не просить, а требовать! Не жаловаться, а бороться! И бо­роться не стачками — на Михайловском заводе рабочие забастовали, но управление закрыло завод, и рабочие разбрелись кто куда в поисках работы… Не нужно экономической борьбы! Нужна революция!»
Газету читали и перечитывали, отдельные номера пере­ходили с завода на завод. В одной из корреспонденции с Урала сообщалось об огромном спросе на «Искру», номера ее «так зачитывались, что получились одни клочки».
Борьба становилась все непримиримей, все решительней: экономическое положение уральских рабочих станови­лось до крайности невыносимым. Этого не могли не видеть и не признавать даже сами эксплуататоры и те, кто служил орудием подавления разгоравшегося классового возмущения пролетариата.
Можно себе представить, каким было это положение, если в связи с забастовкой на заводе, начавшейся 23 февра­ля 1903 года, полицейский чиновник писал в департамент полиции: «Я не могу видеть виновности в действиях толпы», то есть в организации забастовок. Он вынужден был признать, что условия жизни и труда рабочих Михайловского завода вынуждают их вести борьбу с нанимателями.
И вот – первая победа! В упорной забастовочной борьбе рабочие завода добились удовлетворения своих требований— 8-часовой смены и добавления заработной платы — вместо 45 по 50 копеек. «Слесарям и машинистам {без по­мощников) при паровых и турбинных машинах назначить 8-часовой рабочий день при существующей зарплате за 12-часовую смену. Женщинам и девицам назначить поден­ную плату вместо 15 по 20 копеек. Оставить для рабочих листопрокатного цеха за прокатку 100 листов годного плату по 2 рубля 16 копеек. Назначить на каждый стан для смазки валов по одному человеку и платить ему по 50 ко­пеек в смену» 2.
Но терять столь легко доставшиеся и баснословные доходы заводовладельцы не хотели. Удовлетворив некото­рые требования забастовщиков, хозяева начали сокращать производство, увольнять рабочих, задерживать заработную плату. Когда по купонам стали выдавать гнилую муку, терпению угнетенных пришел конец…
10 ноября 1906 года огромная толпа рабочих вдруг хлынула и ворвалась в контору завода. Выволокли двоих — управителя А. П. Злоказова и табельщика-взяточника А. А. Рогожкина. Бросили их в тачки, подкатили к пруду, к проруби. Бледные, смертельно напуганные, те начали молить о пощаде. Отпустили…
Михайловск бурлил день, другой. 12 ноября у волостно­го управления состоялся массовый митинг. Рабочие едино­душно потребовали убрать ненавистного управителя.
Для усмирения «смутьянов» администрация вызвала жандармов. Вечером того же дня па завод прибыли «для наведения порядка» эскадрон конной и отряд пешей по­лиции. Началась массовая безжалостная расправа: изби­вали мужчин, женщин, детей — всех без разбора…
В остроги и сибирскую ссылку пролегла дорога многих рабочих завода. Выступившие на митинге агитаторы Кон­стантин Шикин и Аркадий Щипановский были арестованы и заключены в красноуфимскую тюрьму.
Первое революционное выступление Михайловского про­летариата было жестоко подавлено. Оно не имело ясной, четкой цели, не было достаточно хорошо подготовлено и организовано. В значительной мере действиями рабочих руководили лишь отчаяние и гнев, ненависть к поработителям…
Хотя костер был погашен, искры его, разлетевшись в стороны, продолжали жечь сердца горечью поражения и верой в победу. Впереди были черные годы реакции. Но за ними, пока невидимая, светила заря главной, решительной битвы. И уже тогда, в годы первой русской революции, в Михайловске были люди, видевшие эту зарю, люди, знавшие, что надо делать, как бороться дальше.

А.В. Певцов. Михайловские прокатчики.